Главная » Московская гофманиада А.В. Чаянова » Чаянов А.В. Путешествие моего брата Алексея в страну крестьянской утопии. В книге "Венецианское зеркало" » Глава десятая, в которой описывается ярмарка в Белой Колпи и выясняет полное согласие автора с Анатолем Франсом в том, что повесть без любви то же, что сало без горчицы

Глава десятая, в которой описывается ярмарка в Белой Колпи и выясняет полное согласие автора с Анатолем Франсом в том, что повесть без любви то же, что сало без горчицы

Из сохранившейся "Расходной книги патриаршего приказа" известно, что в начале осьмнадцатого века к столу святейшего патриарха Адриана ежедневно подавали: шапашник, присол щучий из живых, огниво белужье в ухе, варанчук севрюжий, шти с тешею, звено с хреном, схаб белужий, пирог косой с телом" и еще не менее двадцати блюд, в количествах помрачительных и качеством отменных. Сравнивая эту трапезу былых времен с утопической трапезой в гостеприимном доме Мининых, придется признать, что патриарха кормили несколько обильнее, но только несколько... Потому что, подчиняясь повелениям приехавшей из Москвы Параскевы, на обеденный стол появлялось такое количество расстегаев и кулебяк, запеченных карасей и карасей в сметане и прочей снеди, что ножки у стола, наверное бы, гнулись, кабы были немного потоньше, а социалистический деятель Кремнев просто решил, что все соучастники трапезы к вечеру непременно помрут от изли-шества. Однако национальные блюда, приготовленные для просвещения американца, таяли весьма скоро и бесследно и заменялись все растущими похвалами Параскеве, которая скромно просила адресовать их "Русской поварне", составленной господином Левшиным в 1818 году.
Отдохнув по православному обычаю после обеда на сеновале, молодежь потащила Кремнева на ярмарку в Белую Колпь.
Когда Кремнев и его спутники проходили берегом Ламы, тени облаков плыли по скошенному лугу, по дороге желтели пятна цветущей рябинки, и в густом воздухе осени реяли паутины.
Катерина шла, высоко подняв голову, и четкий контур ее фигуры, охваченный порывом ветра, выделялся на голубых далях, стелющихся за рекой. Мег и Наташа рвали цветы. Пахло осенней полынью.
- А вот и большая дорога!
Повернули на шоссе, обсаженное плакучими березами, и вдалеке показались купола белоколпинской церкви.
Путников обгоняли телеги, расписные, как подносы, и битком набитые девками и парнями, щелкавшими орехи. Над дорогой звонко разносились переливы частушек:
Голубок сидит на крыше, Голубка хотят убить, Присоветуйте, подружки, Из троих кого любить.
Кремнева поразило почти полное отсутствие какой-либо разницы его спутников от встречных и перегоняющих. Те же костюмы, та же московская манера речи и выра-жений. Параскева весело и с видимым удовольствием отшу-чивалась от любезностей проезжавших парней, а Катерина просто вскочила в какую-то телегу, перецеловала сидевших в ней девок и отняла у опешившего парня картуз с орехами, сунув ему в рот кусок банана.
Ярмарка была в самом разгаре.
На прилавке лежали горы тульских пряников, поджарен-ных и с цукатами, тверские мятные стерлядкой и генералом и сочная разноцветная коломенская пастила.
Промелькнувшие столетия ничего не изменили в дере-венских сластях, и только внимательный взгляд мог разли-чить немалое количество засахаренного ананаса, грозди бананов и чрезвычайно большое обилие хорошего шоколада.
Мальчишки свистали, как в доброе старое время, в гли-няных золоченых петушков, как, впрочем, они свистали и при царе Иване Васильевиче и в Великом Новгороде. Двухрядная гармоника наигрывала польку с ходом.
Словом, все было по-хорошему.
Катерина, которой было поручено просвещение "мистера Чарли", привела его в большую белую палатку и, вместо всяких комментарий, вымолвила:
- Вот!
Внутренность палатки была увешана картинами старых и новых школ. Кремнев с радостью узнавал "старых зна-комых" - Венецианова, Кончаловского, "Святого Герасима" рыбниковской кисти, новгородского "Илью" Остроуховского собрания и сотни новых незнакомых картин и скульптур, живо напомнивших ему вчерашний разговор с Параскевой.
Он остановился перед "Христом отроком" Джампетрино, который пленял его в Румянцевском музее, и произнес, рискуя выдать свое инкогнито:
- Каким же образом они могли попасть на ярмарку Белой Колпи?
Параскева поспешила объяснить ему, что балаган пред-ставляет собою передвижную выставку Волоколамского музея, в котором временно гастролируют некоторые мос-ковские картины.
Густая толпа посетителей, внимательно смотрящих и обменивающихся замечаниями, свидетельствовала Кремневу, что изобразительные искусства вошли весьма прочно в обиход крестьянской жизни и встречают подготовленное по-нимание. В последнем его убедила энергия, с которой раскупались продающиеся у входа 132-е издание книги П. Муратова "История живописи на ста страницах" и книж-ки "От Рокотова до Ладонова", прочтя обложку которой он убедился, что Параскева не только умеет говорить о живопи-си, но даже пишет книги.
В соседней палатке бабы толпились у образцов древне-русских вышивок, а два парня примерялись к шкафчику Буля.
Вскоре выставка начала пустеть, и шум голосов и звон колокола известили о начале ритмических игр, за которыми последовали матч в бабки, бег с препятствиями и другие состязания на первенство Яропольской волости. Огромные голубые афиши обещали на семь часов "Гамлета" госпо-дина Шекспира в исполнении труппы местного кооператив-ного союза.
Однако надо было торопиться домой и зайти на пчель-ник за медом. Поэтому, оставляя в стороне эти празднества, компания успела завернуть только в паноптикум, выстав-ленный культурно-просветительным отделом губернского крестьянского союза.
Восковые бюсты - портреты всех исторических личнос-тей - стояли по стенам, панорамы знакомили зрителя с ве-личайшими событиями отечественной и мировой истории и диковинными жаркими странами.
Двигающиеся автоматы изображали Юлия Цезаря перед Рубиконом, Наполеона на стенах Кремля, отречение Нико-лая II и его смерть, Ленина, говорящего на съезде Сове-тов, Седова, разгоняющего восставших ремингтонисток, поющего баса Шаляпина и баса Гаганова.
- Посмотрите, да это ваш портрет! - воскликнула Ка-терина.
Кремнев остолбенел: перед ним на полотне под стеклом стоял бюст, напоминавший фотографические карточки, и под ним было подписано: "Алексей Васильевич Кремнев, член коллегии Мирсовнархоза, душитель крестьянского движения России. По определению врачей, по всей вероят-ности, страдал манией преследования, дегенерация ясно выражена в асимметрии лица и строении черепа".
Алексей густо покраснел и боялся взглянуть на спутни-ков.
- Вот здорово-то! сходство изумительное, даже куртка и то как у вас, мистер Чарли! - воскликнул Никифор Алексеевич.
Все почему-то смутились и в молчании вышли из палат-ки паноптикума.
Торопились домой, но Катерина утащила Кремнева к пчельнику за медом. Дорога пересекала огороды с капустой. Почти синие, крепкие кочны сочными пятнами подчеркива-ли черноту земли. Две женщины, сильные и одетые в белые с розовыми крапинками платья, срезали наиболее созревшие из них, бросая в двухколесную тележку.
Алексей, потрясенный лицезрением своего воскового двойника, впервые за все время своего утопического путе-шествия ясно и до конца почувствовал всю серьезность и безвыходность своего положения.
Первородный грех его самозваного рождения связывал его по рукам и по ногам, настоящее же его имя, очевидно, в царстве крестьянской утопии было равносильно волчьему паспорту.
Но этот окружающий мир с капустными огородами, синими далями и красными гроздьями рябины уже не был чуждым ему.
Он чувствовал с ним новую, драгоценную для него связь, близость даже большую, чем к покинутому социалистическому миру, и причина этой близости - раскрасневшаяся от быстрого шага Катерина - шла рядом с ним, зачарованная, незаметно близко прильнувшая к нему.
Они замедлили шаги, спускаясь по косогору старого русла. Алексей коснулся ее руки, и пальцы их сплелись.
Над землей, совершенно черной и вспаханной, четкими рядами поднимались кроны яблонь с ветвями, изогнутыми как на старинной японской гравюре и отягощенными плодами. Крупные, красные и душистые яблоки и стволы белые, намазанные известью, насыщали воздух запахом пло-дородия, и ему казалось, что запах этот просачивается сквозь поры обнаженных рук и шеи его спутницы.
Так началась его утопическая любовь.