Главная » Московская гофманиада А.В. Чаянова » Чаянов А.В. Путешествие моего брата Алексея в страну крестьянской утопии. В книге "Венецианское зеркало" » Глава вторая, повествующая о влиянии Герцена на воспаленное воображение советского служащего.

Глава вторая, повествующая о влиянии Герцена на воспаленное воображение советского служащего.

Намазав маслом большой кусок хлеба, благословенный дар богоспасаемой Сухаревки, Алексей налил себе стакан уже вскипевшего кофе и сел в свое рабочее кресло.
Сквозь стекла большого окна был виден город, внизу в туманной дымке ночи молочными светлыми пятнами тяну-лись вереницы уличных фонарей. Кое-где в черных массивах домов тускло желтели освещенные еще окна.
"Итак, свершилось,- подумал Алексей, вглядываясь в ночную Москву. - Старый Морис, добродетельный Томас, Беллами, Блечфорт и вы, другие, добрые и милые утописты. Ваши одинокие мечты стали всеобщим убеждением, величайшие дерзания - официальной программой и повседневной обыденщиной! На четвертый год революции социализм может считать себя безраздельным владыкой земного шара. Довольны ли вы, пионеры утописты?"

И Кремнев посмотрел на портрет Фурье, висевший над одним из книжных шкафов его библиотеки.
Однако для него самого - старого социалиста, крупного советского работника, заведующего одним из отделов Мир-совнархоза, как-то не все ладно было в этом воплощении, чувствовалась какая-то смутная жалость к ушедшему, какая-то паутина буржуазной психологии еще затемняла социалистическое сознание.
Он прошелся по ковру своего кабинета, скользнул взо-ром по переплетам книг и неожиданно для себя заметил вереницу томиков полузабытой полки. Имена Чернышевского, Герцена и Плеханова глядели на него с кожаных корешков солидных переплетов. Он улыбнулся, как улыбаются при воспоминаниях детства, и взял с полки том павленковского Герцена.
Пробило два. Часы ударили с протяжным шипением и снова смолкли.
Хорошие, благородные и детски наивные слова раскры-вались перед глазами Кремнева. Чтение захватывало, волновало, как волнуют воспоминания первой юношеской любви, первой юношеской клятвы.
Ум как будто освободился от гипноза советской пов-седневности, в сознании зашевелились новые, не банальные мысли, оказалось возможным мыслить иными вариантами.
Кремнев в волнении прочел давно забытую им проро-ческую страницу:
"Слабые, хилые, глупые поколения,-писал Герцен,- протянут как-нибудь до взрыва, до той или другой лавы, которая их покроет каменным покрывалом и предаст забвению летописей. А там? А там настанет весна, молодая жизнь закипит на их гробовой доске, варварство младенчества, полное недостроенных, но здоровых сил, заменит старческое варварство, дикая свежая мощь распахнется в молодой груди юных народов, и начнется новый круг событий и третий том всеобщей истории.
Основной тон его можно понять теперь. Он будет при-надлежать социальным идеям. Социализм разовьется во всех фазах своих до крайних последствий, до нелепостей. Тогда снова вырвется из титанической груди революционного меньшинства крик отрицания и снова начнется смертная борьба, в которой социализм займет место нынешнего кон серватизма и будет побежден грядущей, неизвестной нам революцией".
"Новое восстание. Где же оно? И во имя каких идеа-лов? - думалось ему.-Увы, либеральная доктрина всегда была слаба тем, что она не могла создать идеологии и не имела утопий.-Он улыбнулся с сожалением.-О, вы, Милюковы и Новгородцевы, Кусковы и Макаровы, какую же утопию вы начертаете на ваших знаменах?! Что, кроме мракобесия капиталистической реакции, имеете вы в замену социалистического строя?! Я согласен... мы живем далеко не в социалистическом раю, но что вы дадите взамен его?"
Книга Герцена вдруг с треском захлопнулась сама со-бой, и пачка фолиантов in octo и in folio упала с полки.
Кремнев вздрогнул.
В комнате удушливо запахло серой. Стрелки больших стенных часов завертелись все быстрее и быстрее и в неистовом вращении скрылись из глаз. Листки отрывного кален-даря с шумом отрывались сами собой и взвивались кверху, вихрями бумаги наполняя комнату. Стены как-то исказились и дрожали.
У Кремнева кружилась голова, и холодный пот увлажнял его лоб. Он вздрогнул, в паническом ужасе бросился к двери, ведущей в столовую, и дверь с треском ломающе-гося дерева захлопнулась за ним. Он тщетно искал кнопку электрического освещения. Ее не было на старом месте. Передвигаясь в темноте, он натыкался на незнакомые предметы. Голова кружилась, и сознание мутнело, как во время морской болезни.
Истощенный усилиями, Алексей опустился на какой-то диван, никогда не бывший здесь раньше, и сознание его покинуло.