Главная » Московская гофманиада А.В. Чаянова » Творец московской гофманиады

Творец московской гофманиады

Александр Васильевич Чаянов родился в Москве 17 (29) января 1888 года. Его отец - Василий Иванович - по происхождению крестьянин Владимирской губернии, мальчиком пошел работать на ткацкую фабрику в Иваново-Вознесенске. С течением времени стал компаньоном хозяина, за-тем открыл собственное дело. Видимо, Василий Иванович обладал незаурядными организаторскими способностями и интерес к организации производства передал сыну. Мать - Елена Константиновна Клепикова - происходила из мещан города Вятки, из культурной семьи, где вполне понимали необходимость образования. Она была в первой группе женщин, допущенных к учебе в Петровской земледельческой и лесной академии в Москве, и окончила ее.
Детство и школьные годы А. В. Чаянова прошли в старом московском районе - в бывшей Огородной слободе, возле знаменитой церкви Харитонья в Огородниках, в Малом Харитоньевском переулке (ныне ул. Грибоедова, 7). При упоминании этого адреса, конечно, сразу же вспоминаются строки из "Евгения Онегина" о приезде в Москву Татьяны Лариной.

Дом, который московское предание называло "домик Лариных", стоял напротив дома, в котором жили Чаяновы, и был виден из их окон. Он оставался таким же, каким был в пушкинские времена и каким увидела его Татьяна.

В то время, когда Чаяновы поселились в Малом Харитоньевском, было уже известно, что дом, в котором они живут, построен на территории бывшего владения Пушкиных, которое принадлежало с 1798 года бабке А. С. Пушкина Ольге Васильевне, здесь жили в начале XIX века дядя поэта Василий Львович и тетка Анна Львовна. В годы детства А. С. Пуш-кина его родители также жили в этих местах.

Вообще эпоха конца XVIII - начала XIX века оставила здесь много воспоминаний, тут жили или бывали Карамзин и И. И. Дмитриев, Херасков и князь Н. Б. Юсупов, к которому Пушкин обращался с посланием "К вельможе", создав в нем яркий образ просвещенного мудреца "века Екатерины".
Тут же, наискосок, стоял в чаяновские времена скромный деревянный домик с мезонином в три окна, с палисадником, садом и сараями, при-
надлежавший отцу художника П. А. Федотова, здесь же родился и художник. По его словам, героев в сюжеты своих картин, "быт московского купечества" он черпал из "детских впечатлений", из наблюдений, "сделанных... при самом начале моей жизни". И в память А. С. Пушкина также сильно врезались ранние детские впечатления от жизни в Хари-тоньевском переулке, от сада Юсупова, описание которого он начинает словами: "В начале жизни школу помню я..."

Чаянов получил хорошее первоначальное домашнее образование, с детства владел основными европейскими языками, в доме была богатая в разнообразная библиотека. На развитие его литературных, эстетических вкусов решающее влияние оказала мать. Область занятий его двоюродного брата, библиографа, коллекционера, в будущем главного библиографа Библиотеки имени В. И. Ленина, С. А. Клепикова, с которым А. В. Чаянова связывала многолетняя дружба, может дать представление о широте инте-ресов чаяновского круга.

Впоследствии эстетические впечатления первоначальных детских лет и ставшие ему известными тогда исторические предания будут постоянно привлекать его и наконец отобразятся в литературных, искусствоведческих, исторических занятиях Чаянова. Но в годы детства и отрочества он находится под сильнейшим влиянием и другой стихии, других традиций общественных идеалов шестидесятых годов. Семья Чаяновых была достаточно типичной разночинной интеллигентской семьей - без прямых связей с революционной средой, но духовно исповедывающей народничество. Среди этого круга особенной симпатией пользовалась Петровская земледельческая и лесная академия. Первый директор академии Н. И. Желез-ное в речи на торжественном открытии академии в 1865 году сказал, что она является учебным заведением, в котором бы "каждый молодой человек мог получить высшее хозяйственное образование, готовился принять участие в одном из важных общественных стремлений - в увеличении веществен-ного благосостояния нашего отечества". По своему составу Петровская академия была самым демократическим учебным заведением России. Один из студентов академии 'В. А. Анзимиров рассказывает об атмосфере, царившей в ней: "Петровская академия не давала ни чиновной, ни денеж-ной карьеры. Лучшим в ней элементом были те из окончивших среднюю школу, которые шли сюда или ради ее революционной репутации, или для изучения естественно-исторических и общественных наук... Обществен-ность петровцев, их сомкнутость, товарищеский дух, большая начитанность, объясняемая подбором поступавших, отсутствием каких-либо соблазнов и развлечений в Петровско-Разумовском,- выделяли их из студен-тов других заведений".
Чаянову родителями была предопределена практическая деятельность "в увеличении вещественного благосостояния нашего отечества", поэтому
его отдали учиться не в гимназию, а в частное реальное училище К. П. Воскресенского на Мясницкой улице - одно из лучших московских реаль-ных училищ. По окончании его в 1906 году он поступил в Петровскую академию, которая в то время официально именовалась Московским сельскохозяйственным институтом, но, по традции, ее называли в Москве по-прежнему. На решение Чаянова поступить в Петровскую академию по-влияла, видимо, и семейная традиция: кроме матери, среди родственни-ков со стороны отца также были агрономы. Но его выбор был сделан совершенно сознательно, и ни о каком давлении со стороны родителей не может быть и речи. Чаянов принадлежал к той части студенчества, кото-рая шла в академию "для изучения естественно-исторических и общест-венных наук".

В студенческие годы, причем довольно рано - на втором курсе - у Чаянова определились его научные интересы и направление деятельности, он глубоко и серьезно занялся общественной агрономией. Под руководством таких выдающихся ученых, как А. Ф. Фортунатов, Н. Н. Худяков, Д. Н. Прянишников, он осваивает весь цикл практических знаний (о тщательности экспериментальной работы в лаборатории профессора Н. Н. Худякова он рассказывает в воспоминаниях о нем) и одновременно приступает к самостоятельной научной работе в студенческом кружке. Много лет спустя академик Д. Н. Прянишников напишет в своих воспо-минаниях об этом времени: "Помимо обязательных работ, студенты охотно занимались в кружках, число которых достигло 20. В этих кружках вы яви-лись способные работники, и многие из них стали впоследствии видными профессорами: Вавилов, Чаянов, Минин, Якушкин и др."

Кружок общественной агрономии (КОА), в который входил Чаянов, ставил своей целью "содействие своим членам в изучении агррномического обществоведения и методов общественно-агрономической работы в целях подготовки их к общественной деятельности в области агрономии". "Здесь, в обстановке самостоятельных докладов и прений на собраниях Кружка,- рассказывает автор исторического очерка о КОА Э. Петри, - вырабатыва-лись и оформлялись взгляды впоследствии ставших известными первых членов КОА А. Н. Минина и Чаянова, взгляды и мировоззрение, вылив-шиеся в построение кооперативного идеала и новой теории крестьянского хозяйства, организационно-производственной".
О справедливости для своего времени и практической ценности для нашего выводов, идей и теорий организационно-производственной школы Чаянова, названного академиком, президентом ВАСХНИЛ А. А. Никоно-вым ее "блестящим представителем и фактическим лидером", уже напи-сано специалистами в специальной и массовой печати достаточно много. Здесь отметим лишь одну сторону теории и практических рекомендаций Чаянова: он исходил в них из тщательного изучения и глубоко уваженияобъективных внутренних законов существования и деятельности крестьян-ского хозяйства. Они преследовали одну-единственную цель - помочь бо-лее эффективному проявлению заложенных в самой природе крестьянского хозяйства его сильных, положительных, перспективных тенденций. Чаянов отрицал сам принцип попыток насилия над объективными законами, которое, стремясь опровергнуть естественный закон и навязать свои пра-вила, как говорит здравый смысл и показывает практика, может разру-шить, уничтожить организм, но не заставить его полноценно развиваться по чуждым ему, навязанным извне узаконениям, как бы те ни казались на сторонний взгляд логичны, красивы и благодетельны.
О направлениях своих интересов в студенческие годы Чаянов расска-зал в автобиографических строках написанной в 1919-1920 годах повести "Путешествие моего брата Алексея в страну крестьянской утопии". Герой повести, в котором легко узнаются черты автора, вспоминает свои посеще-ния знаменитого книжного развала у Китайгородской стены: "Ему вспомнилось, как с замиранием сердца он, будучи первокурсником-юристом много лет тому назад, купил вот здесь, направо, у букиниста Николаева "Азбуку социальных наук" Флеровского, как три года спустя положил на-чало своему иконному собиранию, найдя у Елисея Силина Новгородского Спаса, и те многие и долгие часы, когда с горящими глазами прозелита рылся он в рукописных и книжных сокровищах Шибановского антикваритета..."
Собственно, всем этим направлениям своих интересов - к обществен-ным проблемам, изобразительному искусству, истории и литературе - он оставался верен всю жизнь. Правда, вернее было бы говорить не об интересах и направлениях, а о едином направлении общественной и науч-ной деятельности Чаянова, в которой они сливались, в которой искусство являлось также методом познания, а познание становилось искусством.
Вопрос о соотношении научного я художественного познания неизмен-но вставал перед учеными, подходившими к глобальным проблемам. Сов-ременник Чаянова, выдающийся естествоиспытатель, поэт, художник, А. Л. Чижевский, которому коллеги заявляли, что "настоящий ученый стишков не сочиняет", писал в одном из стихотворений, отвечая на упреки:
...поэзия в пустой войне с наукой; По сути же у них - единый корень; Познанье же, друзья, вмещает все в себе: Материю и дух - в единстве и борьбе...
Для Чаянова такого противопоставления не существовало, более того, научное и художественное познание, научную и практическую деятель-ность он объединял в одном понятии - искусство.
В "Путешествии моего брата Алексея..." на вопрос: "...вы, главковер-хи духовной жизни и общественности, кто вы: авгуры или фанатики долга? какими идеями стимулировалась ваша работа над созданием сего крестьянского эдема?" - Алексей Кремнев получает такой ответ одного из главных создателей и организаторов описанного в повести будущего иде-ального общества А. А. Минина (прообразом которого является ближай-ший друг и единомышленник Чаянова А. Н. Минин):
" - Несчастный вы человек! - воскликнул Алексей Александрович, выпрямляясь во весь рост.- Чем стимулируется наша работа и тысячи нам подобных? Спросите Скрябина, что стимулировало его к созданию "Прометея", что заставило Рембрандта создать его сказочные видения! Искры Прометеева огня творчества, мистер Чарли! Вы хотите знать, кто мы - авгуры или фанатики долга? Ни те и ни другие - мы люди искус-ства".
Коллекционируя произведения изобразительного искусства - иконы, позже гравюры, Чаянов не ограничивается собирательством (по правде говоря, он никогда и не располагал для этого большими средствами), но изучает историю искусства, а также историю и психологию коллекциони-рования. По этим вопросам им опубликован ряд работ: "Московские собрания картин сто лет назад" (1917), статьи в журнале "Среди коллек-ционеров" (1920-е гг.), брошюра "Старая западная гравюра" (1926). Кро-ме того, он сам гравирует. П. Эттингер в статье "О мелочах гравюры"
(1924) сообщает: "Профессор А. В. Чаянов, ради отдыха от научных занятий занявшийся гравюрой по дереву, в прошлом году из Гейдельберга
прислал от руки раскрашенную своеобразную ксилографию, оповещавшую о появлении на свет его сына Никиты". Имеются сведения, что в юности
Чаянов посещал Рисовальные классы К. Ф. Юона.

Библиотека Чаянова принадлежала к числу замечательных москов-ских частных собраний. Особенно богато в ней был представлен раздел книг о Москве. В предисловии к исследованию "Театр Мадокса в Москве. 1776-1805" (1927) его жены О. Э. Чаяновой в числе источников и посо-бий называется "обширная библиотека по старой Москве проф. А. В. Чая-нова, бывшая в нашем распоряжении".
Москва - ее история и градостроительные проблемы - другая боль-шая и серьезная область постоянных и серьезных занятий Чаянова. "Московские собрания картин сто лет назад", "История Миюсской площа-ди" (1918), "Петровско-Разумовское в его прошлом и настоящем"
(1925) - таковы опубликованные москвоведческие работы Чаянова. В обществе "Старая Москва", членом которого он был, им сделаны доклады
"Опыт построения ситуационного плана Москвы XVII века", "Опыт построения ситуационного плана Москвы XV века", "Топография Москвы
XIII и XIV веков", "О поварах Английского клуба", "Московская типография XVIII века". Курсы по истории и топографии Москвы он читал в университете имени Шанявского и Московском университете. Кроме того, он занимался археологическими раскопками в окрестностях Москвы. Московской области посвящены также его некоторые экономические рабо-ты. Большое место занимает Москва в беллетристических произведениях Чаянова.
Литературная одаренность Чаянова проявилась буквально во всем, что он писал. В его экономических работах многие страницы представляют собой страстную, образную публицистику. В искусствоведческих трудах вдруг обнаруживаются такие детали и черточки, которые, собственно, к искусствоведению, к теории не имеют отношения, но зато живо воссозда-ют конкретный быт эпохи, ее аромат. Краеведческие, москвоведческие со-чинения Чаянова также своеобразны: в них, как положено, много факти-ческого, исторического материала, он скрупулезно анализирует сухой, спе-цифический краеведческий материал: статистику, карты и планы, но при всем богатстве, разнородности информации, содержащейся в каждой рабо-те, он создает целостный художественный, эмоциональный образ того района Москвы, о котором пишет. В очерке "История Миюсской площа-ди" на строго научной основе прослеживается история топографии пло-щади, но наряду с этим Чаянов обращается к легендарным сведениям. А. Мартынов в книге "Названия московских улиц и переулков с истори-ческими объяснениями" (1888) высказал соображение, вернее, задал воп-рос, не было ли связано название площади с именем разинского атамана Миуски: "...не был ли он казнен на той площади, которая носит это назва-ние?" "Мы не беремся судить,- пишет Чаянов,- какое отношение истори-ческий Миуска имел к нашей площади, но мартыновского указания до-статочно для того, чтобы тень легендарного Миуски носилась в аудиториях университета Шанявского и связывала его с вольницей Степана Тимофе-евича Разина". Чаянову ясна историческая несостоятельность этой вер-сии, но тем не менее именно легенда становится художественной и композиционной основой работы: она связывает прошлое с современностью и ставит яркий эмоциональный акцент на всем повествовании. Но что еще более необычно для научного исследования, в нем создан образ автора: сначала читатель ощущает его присутствие по отдельным замечаниям по ходу рассказа, а когда уже сложилось определенное представление, в заключительном абзаце появляется он сам: "В 1915 году часть площади перед университетом Шанявского переименовывается в "Улицу 19-го фев-раля". С этого момента для площади начинается ее современность, и слу-чайный историк кладет свое перо".
Образ "случайного историка" возник здесь закономерно, из внутрен-ней необходимости несколько необычной формы чаяновского научного исследования, присутствия в нем художественного, беллетристического эле-
мента. Отметим еще, что в 1918 году была издана первая повесть Чаянова под псевдонимом "ботаник X." "История парикмахерской куклы, или По-следняя любовь московского архитектора М.".
Писательский путь Чаянова, в отличие от научного, служебного и общественного, не может быть пока из-за отсутствия многих сведений осве-щен последовательно и достаточно полно, однако основные его вехи мы наметить можем.
Писать Чаянов начал, видимо, в реальном училище, С. А. Клепиков вспоминал о его пьесе, написанной тогда. Сильный стимул к литературно-му творчеству Чаянов получил, поступив в Петровскую академию.
В Петровской академии любовь к литературе была традиционной, из среды петровцев вышло немало литераторов: В. Г. Короленко, М. М. Приш-вин, И. А. Новиков и другие. Тесные связи с литераторами были у профес-соров академии Н. Н. Худякова, А. Ф. Фортунатова.
Особую восприимчивость петровцев к литературе отмечал профессор-литературовед А. Я. Цинговатов, преподававший в первые послереволю-ционные годы на рабфаке Петровки. Он сравнивал учащихся разных учебных заведений: "В Разумовском аудитория оказалась наиболее чуткой в художественном отношении, наиболее эстетически-эмоциональной (ве-роятно, сказалось преобладание крестьянства). Предмет мой - новая в но-вейшая русская литература - вызывал единодушный интерес... Диапазон художественной впечатлительности и восприимчивости у аудитории ока-зался огромный: из Блока, например, увлекли аудиторию не только "Две-надцать" и не только "Скифы" - но и "Прекрасная Дама" оказалась не пустым звуком, и "Соловьиный сад" очаровал многих".
В годы пребывания в Петровской академии Чаянов входит, как сообщает он сам, в один из московских литературных кружков (к со-жалению, неизвестен .его состав) и, видимо, тогда начинает писать серь-езно.
В 1912 году он издал тоненький сборник стихотворений "Лелина книжка". Это было его первое выступление в печати как беллетриста (к тому времени им уже было опубликовано около полутора десятков специальных научных работ: "Кооперация в сельском хозяйстве Италии", "Письма из сельскохозяйственной Бельгии", "Участковая агрономия и организационный план крестьянского хозяйства", "Некоторые данные о значении культуры картофеля в крестьянском хозяйстве нечерноземной России" и др.).
Наиболее ранние стихи в "Лелиной книжке" относятся к 1908 году, в основном - любовная лирика, изящные и ироничные стилизации. Стихи в достаточной степени подражательны, явна их связь со стилизациями Анд-рея Белого из "Золота в лазури", с поэзами Игоря Северянина, но в то же время в иих виден и определенный собственный литературный опыт.
Герои стихов Чаянова - "милая Лльвина" и влюбленный в нее сту-дент-петровец:
Сегодня, милая Альвина, Жасмина отцветает куст, На завтрак с молоком малина Припасена для ваших уст.
Итак, начнем: в саду Альвина Из лейки клумбы георгина Свежит дождевою водой, Ее поклонник молодой - Студент-петровец на бумажке Строчит стихи в честь именин Альвины. На его фуражке Горит пунцовый георгин.
В некоторых стихах воспевается Петровско-Разумовское:
Люблю про подвиги Патрокла В Петровке осенью читать. Глядя на выпуклые стекла, Вдвоем с АЛЬБИНОЙ замышлять Разнообразные прогулки И, чтоб Альвине поднести, Из листьев кленовых плести Венки. Забраться в закоулки Академического сада И под покровом листопада, Под звон осенних аллилуй Сорвать украдкой поцелуй.
"Лелину книжку" Чаянов послал В. Я. Брюсову ("Только Вам",- написал он в сопроводительном письме, что, безусловно, говорит об осо-бом отношении Чаянова к Брюсову). Отзыв Брюсова (на конверте пись-ма Чаянова его помета: "Отвечено") был, видимо, весьма критичен, так как никаких следов продолжения переписки в архиве Брюсова не обнару-жено.
В дальнейшем в литературном творчестве Чаянова основное место заняла проза. В 1918-1928 годах он напечатал шесть повестей: "История парикмахерской куклы, или Последняя любовь московского архитектора М." (1918), "Путешествие моего брата Алексея в страну крестьянской утопии" (1920), "Венедиктов, или Достопамятные события жизни моей" (1922), "Венецианское зеркало, или Удивительные похождения стеклян-ного человека" (1923), "Необычайные, но истинные приключения графа Федора Михайловича Бутурлина, описанные по семейным преданиям" (1924), "Юлия, или Встречи под Новодевичьим" (1928). Все они, кроме "Путешествия моего брата Алексея...", выходили в издании автора.
Действие "Истории парикмахерской куклы" и "Венецианского зерка-ла" происходит в начале XX века. "Путешествие моего брата Алексея в страну крестьянской утопии" переносит читателя на шестьдесят лет впе-ред, в 1984 год, события, описанные в остальных повестях, относятся к концу XVIII - началу XIX века.
Таким образом повести Чаянова, изображая прошлое, настоящее и будущее, охватывают два столетия, но при этом нельзя не заметить, что в образах и характерах их героев много сходного, хотя в то же время про графа Федора Михайловича Бутурлина не скажешь, что он человек начала XX века, а архитектора М. никак не могло быть в конце XVIII.
Эта особенность объяснима, с одной стороны, взглядом автора на тем-пы эволюции человека как биологического вида. "Политический опыт многих столетий, к сожалению, учит нас тому, что человеческая природа всегда почти остается человеческой природой, смягчение нравов идет со скоростью геологических процессов..." - в "Путешествии моего брата Алексея..." говорит А. А. Минин, выражая и мнение автора - Чаянова. Но другой и, как нам представляется, не менее важной причиной этой особенности является принадлежность повестей Чаянова к определен-ному мироощущению - к романтизму.
"В теснейшем и существеннейшем своем значении,- писал В. Г. Бе-линский,- романтизм есть не что иное, как внутренний мир души челове-ка, сокровенная жизнь его сердца. В груди и сердце человека заключается таинственный источник романтизма; чувство, любовь есть проявление или действие романтизма, и потому почти-всякий человек - романтик". Далее Белинский развивает это положение: "Романтизм не принадлежит исклю-чительно одной только сфере любви... Сфера его, как мы сказали,- вся внутренняя, задушевная жизнь человека, та таинственная почва души и сердца, откуда подымаются все неопределенные стремления к лучшему и возвышенному".
Таким образом, романтизм и как литературное направление не мо-жет быть прикреплен к одному какому-нибудь времени, он сопровождает человечество во все эпохи его развития.
Свои повести Чаянов относил к жанру романтических, снабжая их определяющим подзаголовком - "романтическая повесть, написанная бо-таником X.".
"Нашей задачей являлось разрешение проблемы личности и общества. Нужно было построить такое человеческое общество, в котором личность не чувствовала бы на себе никаких пут... Всегда нашим конечным крите-рием являлось углубление содержания человеческой жизни, интегральная человеческая личность. Все остальное было средством... Весь социальный прогресс только в том и заключается, что расширяется круг лиц, пьющих из первоисточника культуры и жизни. Нектар и амброзия уже перестали
быть пищею только олимпийцев, они украшают очаги бедных поселян". Эти проблемы и цель, изложенные на страницах "Путешествия моего брата Алексея..." - основа романтизма Чаянова, его "стремления к лучшему и возвышенному", они являются генеральной идеей и его литературного творчества, и научного экономического поиска, и общественной, админи-стративной, организаторской деятельности.
Уже в предреволюционные годы Чаянов стал крупнейшим авторите-том в области сельскохозяйственной кооперации и - шире - органи-зации сельского хозяйства. Пропагандируя свою теорию трудового кре-стьянского хозяйства, он проводит большие полевые исследования, читает лекции в Петровской академии, Московском университете, университете имени Шанявского и других учебных заведениях. Его привлекают для работы и консультаций в соответствующие государственные и общественные органы: Льноцентр, "Особое совещание для обсуждения и объединения мероприятий по продовольственному делу", Лигу аграрных реформ, при Временном правительстве его выдвинули на должность товарища министра земледелия, правда, к работе в этой должности он не успел приступить, так как Временное правительство пало.
В апреле 1917 года, выступая на курсах по подготовке культпросвет-чиков при Московском Совете студенческих депутатов, Чаянов сказал: "В настоящее время мы стоим перед долгими годами тяжелой и ответст-венной творческой работы строительства новой России".
После Октябрьской революции деятельность Чаянова приобретает еще большую активность и широту. Кроме продолжающейся преподавательской работы, к которой прибавляется и работа в Коммунистическом универ-ситете имени Я. М. Свердлова, он создает Научно-исследовательский институт сельскохозяйственной экономии и становится его директором, занимает руководящие посты в кооперации - Центросоюзе, является чле-ном коллегии Наркомата земледелия и представителем его в Госплане, едет советником на Генуэзскую конференцию - первую международную конференцию с участием Советского государства. В рабочей библиотеке В. И. Ленина находились некоторые работы Чаянова, он пользовался ими при написании статьи "О кооперации", также была известна Ленину деятельность Чаянова в Наркомземе - документально подтверждается, что он читал докладную записку Чаянова, имел отношение к утверждению его кандидатуры при назначении в Госплан; кроме того, по воспоминаниям современников (к сожалению, это только устные рассказы), Чаянов лично встречался с Лениным, и его утопическая повесть "Путешествие мое-го брата Алексея в страну крестьянской утопии" - единственное худо-жественное произведение, изданное не за счет автора, а государст-венным издательством - было издано по совету или распоряжению Ле-нина.
В тяжелейшие годы гражданской войны и экономической разрухи Чаянов верит, что экономические, продовольственные трудности преодоли-мы, но для этого необходимо, чтобы русский крестьянин участвовал в их преодолении сознательно и добровольно. В книге "Основные идеи и формы организации крестьянской кооперации" (кстати, находившейся в библиотеке В. И. Ленина) он пишет: "Во время Великойo французской революции, когда отечество было в опасности, когда государственный аппарат колебался под ударами врагов - народные вожди не раз выбрасы-вали лозунг: "Ьеуег 1ез таззез!" ("Поднимайте массы!") - и бросали в борьбу стихию народных масс, своей мощью спасавшую положение... В грозный час, когда окажутся бессильными все методы предпринима-тельства, когда экономический кризис и удары организованного против-ника будут сметать наши сложные предприятия, для нас возможен един- ' ственный верный путь спасения, неизвестный и закрытый капиталисти-ческим организациям,- путь этот: переложить тяжесть удара на плечи того Атланта, которым держится вся наша работа - да, в сущности, и все народное хозяйство нашей Родины - на плечи русского крестьянского хозяйства. Эти плечи смогут выдержать всякую тяжесть, если... если только захотят подставить себя.
А для того, чтобы они не уклонились от тяжести, нужно, чтобы они чувствовали, знали, сжились с тем, что дело крестьянской коопера-ции - их крестьянское дело, чтобы дело это тоже было действительно мощным социальным движением, а не предприятием только! Нужна кооперативная общественная жизнь, кооперативное общественное мнение, массовый захват крестьянских масс в нашу работу".
На фоне такой интенсивной общественной деятельности пишет Чаянов свои романтические повести.
Не будем пересказывать их содержание и сюжеты, они коротки, стремительны, лаконичны, и любой пересказ неизбежно обеднит и исказит их, ограничимся лишь общей характеристикой. Его повести действительно романтические в классическом понимании этого жанра: над судьбами их персонажей властвуют страсти и случай, жизнь героев полна невероятных приключений, они сражаются с разбойниками и привидениями, попадают в мир сверхъестественных сил.
На первой повести Чаянова "История парикмахерской куклы, или Последняя любовь московского архитектора М." имеется посвящение: "Па-мяти великого мастера Эрнеста Теодора Амадея Гофмана посвящает свой скромный труд автор". Интересно, что это посвящение стоит на наименее "гофмановской" из всех его повестей, но в то же время оно указывает на истоки литературной традиции, которой следует Чаянов.
Его романтизм идет не впрямую от Гофмана, и даже посвящение ему лишь один из элементов этой традиции.
Существует мнение, что повести Чаянова - стилизация. Это утвержда-ет и статья в "Краткой литературной энциклопедии": "Чаянову принад-лежат пять повестей, умело стилизованных под русскую романтическую прозу и лубочную книжку начала 19 века с элементами пародии". Но пародия на произведения, неизвестные читателю, а именно такими были названные книги начала XIX века в начале XX, просто не имеет смысла.
Повести Чаянова - не подражание сочинениям конца XVIII - начала XIX века, не пародия на них, это - литература XX века. В них миро-восприятие и художественная культура, свойственные не тем далеким вре-менам, а первым десятилетиям нашего столетия. Но с романтической литературой того времени, с литературой, в связи с которой Белинский сформулировал свое понимание романтизма, романтизм Чаянова имеет прямую связь - это его генетические корни.
Романтическая проза А. С. Пушкина, В. Ф. Одоевского, А. Погорель-ского (действие повестей которого "Изидор и Анюта" и "Лефортовская маковница" развертываются в том же Лефортове, что и в "Необычайных, но истинных приключениях графа Федора Михайловича Бутурлина" Чаянова, и в описаниях этой местности Чаянов использует детали из описаний Погорельского), а также переизданная в 1913 году, фактически открытая заново и обратившая на себя внимание публики повесть В. П. Титова "Уединенный домик на Васильевском", написанная на сюжет А. С. Пушкина и правленная им - вот истоки и классические образцы романтических повестей Чаянова, из этого русского гофманианства начала
XIX века происходит и чаяновская гофманиада XX века.
Однако, учитывая влияние на Чаянова классической русской литера-туры, прекрасным знатоком которой он был, главной чертой его романти-ческих произведений все же является их принадлежность к литературе
XX века, к поискам и поэтике писателей-современников. В одной из
статей 1911 года В. Я. Брюсов, сетуя на "потоп стихов", писал: "Неужели
начинающие поэты не понимают, что теперь, когда техника русского стиха
разработана достаточно, когда красивые стихи писать легко, поэтому само-
му трудно в области стихотворства сделать что-либо свое.
Пишите прозу, господа!
В русской прозе еще так много недочетов, в обработке ее еще так много надо сделать, что даже с небольшими силами здесь можно быть полезным". Совершенно ясно, что Брюсов имел в виду не русскую прозу вообще, а определенное ее направление - прозу модерна, прозу символизма, прозу "новой литературы" (термины очень приблизительные, но других нет), то есть направление, к которому он принадлежал сам и над созданием прозы которого много работал.
Литературное творчество Чаянова развивалось в том же - брюсов-ском - направлении. Брюсов, М. Кузмин, Б. Садовский, П. Муратов - особенно их историко-фантастическая проза - вот ряд, в котором нужно рассматривать творчество Чаянова. Впоследствии к ним прибавляются А. Н. Толстой, Е. Замятин, Л. Леонов (с его "Деревянной королевой"). Несомненно также решающее влияние прозы Брюсова на те повести Чая-нова, действие которых происходит в современности.
Для прозы Чаянова характерно сочетание реализма и фантастики, ^ это какая-то документальная фантастика.
Исторический фон повестей Чаянова необычайно точен: это относится к топографии Москвы, к названиям церквей и общественных зданий, к реальности маршрутов блужданий фантастических героев повестей по сто-лице и к именам исторических личностей того времени: артистов, про-фессоров, вельмож и трактирщиков. Про большинство описанных Чаяно-вым мест, как в России, так и за границей, известно, что он там бывал, жил, так что в основе описаний лежат личные впечатления. И в этом исторически достоверном мире развертываются фантастические события.
Так же реален и мир будущего, изображенный в повести "Путешест-вие моего брата Алексея в страну крестьянской утопии". Про эту повесть прежде всего надо сказать, что утопия эта - социалистическая, она рас-сказывает о будущем социалистическом обществе, прошедшем в своем развитии трудный, противоречивый путь, но пришедшем не к крушению, а к утверждению социализма. При публикации повесть предваряло предисло-вие В. В. Воровского, в котором он критиковал "идеалы наших коопера-торов", даже называл их "реакционными", но тем не менее признавал нужность и ценность сочинения Чаянова. (Боровский в то время был директором Госиздата, где одновременно с повестью печатались экономи-ческие работы Чаянова, в предисловии к одной из них Чаянов отмечает "энергичную поддержку Государственного издательства".)
В заключение предисловия Боровский пишет: "Но, может быть, спро-сят: если вы такой противник этой утопии, зачем же вы печатаете и распространяете ее? А вот зачем: эта утопия - явление естественное, неизбежное и интересное. Россия - страна преимущественно крестьянская. В революции крестьянство в общем идет за пролетариатом, как более развитым политически и более организованным собратом... В этой борьбе будут возникать разные теорий крестьянского социализма, разные утопии. Одной из таких утопий и является печатаемая ниже. Она имеет те преимущества, что написана образованным, вдумчивым человеком, кото-рый, приукрашивая, как все утописты, воображаемое будущее, дает в осно-ве ценный материал для изучения этой идеологии. Он пишет искренно то, во что верит и чего желает; это придает его утопии бесспорный интерес".Сейчас, когда мы уже пережили тот временной рубеж, который был для Чаянова будущим - 1984 год - и знаем, что эра крестьянского коопе-ративного социализма не наступила, поражают многие частные его пред-сказания: путь развития советского изобразительного искусства - с его "лакировочным" реализмом, с "суровым стилем", увиденная героем повес-ти в 1984 году картина "под Брейгеля-старшего" - "та же композиция с высоким горизонтом... те же коротенькие фигурки, но... на доске были написаны люди в цветных фраках, дамы с зонтиками, автомобили, и, несомненно, сюжетом служило что-то вроде отлета аэропланов" - словно является описанием какой-то картины, какие мы увидели в восьмидесятых годах в наших выставочных залах; много верного угадано в реконструкции Москвы и т. д.
В двадцатые годы про повести Чаянова критика не писала, им посвя-щены лишь несколько библиографических заметок. Складывается впечат-ление, что они вообще были вне литературной жизни своего времени. Однако первое же в критической, вернее, уже в литературоведческой литературе свидетельство о влиянии Чаянова на современную литературу, появившееся в статье М. Чудаковой "Условие существования" (В мире книг, 1974, № 12), посвященной библиотеке М. А. Булгакова, дает повод для любопытных и далеко идущих сопоставлений и размышлений. "Еще одна книга, изданная в том же 1922 году и, возможно, тогда же куплен-ная,- пишет Чудакова,- долгие годы стояла в библиотеке Булгакова и пользовалась, по словам жены, особенной его любовью". Речь идет о повес-ти Чаянова "Венедиктов, или Достопамятные события жизни моей". И далее Чудакова говорит: "Призрачность ночных московских улиц", "гнилой московский туман" и беготня героя (повести Чаянова.- В. М.) по этим улицам в дурную погоду - все это близко к атмосфере московских фельетонов-хроник Булгакова начала 20-х годов, а в первом варианте "Театрального романа", начатом и оставленном в 1929 году, можно видеть, кажется, следы влияния иных страничек "Бенедиктова". Позже Чудакова также писала, что эта повесть "несомненно стимулировала замыслы и сюжетные ходы и "Мастера и Маргариты", и "Записок покойника".
Отметим еще, что во всех повестях Чаянова действие неизменно связано с Москвой. В 1928 году он так объяснил свой художественный подход к изображению Москвы: "Совершенно несомненно, что всякий уважающий себя город должен иметь некоторую украшающую его Гоф-маниаду, некоторое количество своих "домашних дьяволов". Это он напи-сал к предполагаемому, но так и не осуществившемуся изданию сборника своих повестей.
Во второй половине 1920-х годов в стране возобладал волевой, адми-нистративный подход к решению вопросов переустройства сельского хозяйства, не считавшийся ни с реальностью, ни с рекомендациями
науки. Взгляды Чаянова и его школы были объявлены антимарксистскими. Атмосфера сгущалась. Неудачи, прорывы в промышленности и сельском хозяйстве, неизбежные при невежественном администрировании, все чаще объяснялись вражескими провокациями и вредительством. Начались про-цессы над "вредителями", на скамью подсудимых попадали крупнейшие специалисты, против них выдвигались фантастические обвинения, и они признавались в не совершенных ими - Чаянов это понимал - преступле-ниях. Творилась страшная по своей нелепости и неотвратимости фантас-магория. И еще Чаянов понимал, что его обвинителям нет никакого дела ни до логики, ни до фактов, ни до научной истины. Другой великий русский ученый - А. Л. Чижевский в' те же годы к старому своему стихотворению, излагающему его идею солнечно-земных связей, приписал новую строфу:
О ты, узревший солнечные пятна С великолепной дерзостью своей,- Не ведал ты, как будут мне понятны И близки твои скорби, Галилей...
Галилеево решение принял и Чаянов: он выступил с признанием своих "ошибок".
В декабре 1929 года в Москве состоялась конференция аграрников-марксистов, на ней прозвучали обвинения Чаянова в том, что он ставит своей задачей реставрацию капитализма в СССР, что его "ни в коей мере нельзя переубедить и заставить мыслить марксистски". Его имя упомянул в своем выступлении Сталин: "Непонятно только, почему антинаучные теории "советских" экономистов типа Чаяновых должны иметь свободное хождение в нашей печати..."
21 июля 1930 года Чаянова арестовали. Это произошло в президиуме ВАСХНИЛ в Большом Харитоньевском переулке. Арестованы были и многие его друзья: Н. Д. Кондратьев, А. Н. Минин, Н. П. Макаров, А. А. Рыбников и другие.
Рассказ жены Чаянова Ольги. Эммануиловны из ее письма в Прези-диум XXIII съезда КПСС:
"Его забрали 21 июля 1930 г. на работе в тот момент, когда он под-готовлял материал Зернотреста к XV Партсъезду. И хотя, вследствие травли, которой он подвергался последний год, у него сильно сдала, боль-ная и в спокойном состоянии, нервная система, вместо требуемого отдыха он с неослабевающей энергией и преданностью продолжал свою работу.
О том, что происходило в тюрьме, я могу рассказать только с его слов. Ему было предъявлено обвинение в принадлежности к "трудовой крестьян-ской партии", о которой не имел ни малейшего понятия. Так он и говорил, пока за допросы не принялся Агранов. Допросы вначале были очень мяг-кие, "дружественные", иезуитские. Агранов приносил книги из своей библиотеки, потом просил меня передать ему книги из дома, говоря мне, что Чаянов не может жить без книг, разрешил продовольственные переда-чи и свидания, а потом, когда я уходила, он, пользуясь духовным потря-сением Чаянова, тут же устраивал ему очередной допрос.
Принимая "расположение" Агранова к нему за чистую монету, Чаянов дружески объяснял ему, что ни к какой партии он не принадле-жал, никаких контрреволюционных действий не предпринимал. Тогда Агранов начал ему показывать одно за другим тринадцать показаний его товарищей против него. Я не знаю подробностей обвинения. Знаю только, что кроме обвинения в ТКП повторялась клевета, которую он, опираясь на факты, опроверг будучи еще на воле.
Показания, переданные ему Аграновым, повергли Чаянова в полное отчаяние - ведь на него клеветали люди, которые его знали и которых он знал близко и много лет. Но все же он еще сопротивлялся. Тогда Агранов его спросил: "Александр Васильевич, есть ли у вас кто-нибудь из товари-щей, который, по вашему мнению, не способен солгать?" Чаянов ответил, что есть, и указал на проф. эконом, географии А. А. Рыбникова. Тогда Агранов вынимает из ящика стола показания Рыбникова и дает прочитать Чаянову. Это было последней каплей, которая подточила сопротивление Чаянова. Он начал, как и все другие, писать то, что сочинял Агранов. Так он в свою очередь оговорил и себя.
Когда взамен оставшегося года (он был приговорен к 5 годам тюрьмы) его сослали на 3 года в Алма-Ата, и я приехала к нему туда, он мне рассказал все это.
Будучи аспиранткой в Третьяковской галерее, я проходила там аспи-рантскую практику, и как-то в ее залах я встретила А. А. Рыбникова. Он подошел ко мне и сказал, что давно хотел меня повидать, чтобы расска-зать о своем предательстве, но что у него не хватило на это гражданского мужества. Что он не может себе объяснить, как это случилось, но он обол-гал такого честного и чистого человека, как Чаянов, что на следующий же день он написал на имя следователя опровержение своим показаниям, во, по-видимому, это объяснение не было приобщено к делу. (Об этом я писала тов. Вышинскому в 1937 г. Мое заявление, по-видимому, где-то хранится.) Чтобы понять цену показаниям Рыбникова можно только при-бавить, что оя после приговора был переведен в лечебницу Кащенко, признан психически больным и отдан на руки жене.
Проф. Фабрикант, который в своих показаниях писал дикие небылицы, заболел психически во время следствия и до сих пор находится на учете психдиспансера.
Студенский во время следствия заболел психически и повесился в ка-мере.
А. Н. Минин, который в своих показаниях оклеветал и себя и ближайше-го друга А. В. Чаянова, передал через жену из лагеря тов. Вышинскому объяснение того, как и почему он давал ложные показания. Кстати, Минина несколько месяцев тому назад реабилитировали.
Проф. Н. П. Макаров в прилагаемой мной характеристике А. В. Чая-нова пишет, что он оклеветал Чаянова, не выдержав тяжести следствия..."
У сына А. В. Чаянова - Василия Александровича сохранилась так называемая общая тетрадь в коленкоровом переплете, многие ее пожелтев-шие страницы заполнены записями жидкими фиолетовыми чернилами - и не сразу узнаешь в этих лепящихся строчках почерк А. В. Чаянова, обычно четкий, характерный. Но это его записи: с одного конца тетради заметки по истории западноевропейской гравюры, с другой - наброски работы "Внутрихозяйственный транспорт. Материалы к пятилетке 1933- 37 гг.". Тетрадь заполнялась в камере Бутырской тюрьмы. Может быть, он искал в работе отвлечения от кошмара следствия, может быть, надеялся, что это еще пригодится в будущем...
1 - 9 марта 1931 года под председательством Н. М. Шверника состоялся судебный процесс по делу "контрреволюционной организации "Союзного бюро" ЦК РСДРП (меньшевиков)". Обвинителем выступал прокурор РСФСР Н. В. Крыленко. Следствие по группе Кондратьева - Чаянова формально еще продолжалось, но его результат был уже предре-шен.
В обвинительном заключении, представленном суду прокурором, зада-чи и деятельность "трудовой крестьянской партии" характеризовались как откровенно антисоветские и вредительские. ТКП называлась "кулацко-эсеровской группой Чаянова - Кондратьева", сообщалось, что "ТКП брала на себя организацию крестьянских восстаний и беспорядков, используя влияние кулацких элементов и колебание известной части середняков в вопросах об отношении к коллективизации сельского хозяйства; работу по снабжению восставших оружием и боевыми припасами и по доставке их в районы предполагаемых восстаний; работу по разложению частей Красной Армии, в особенности направленных для прекращения беспорядков в сель-ских местностях". Восстание, поддерживаемое иностранной интервенцией, по материалам, полученным следствием, должно было начаться в 1931 го-ду. Говорилось о ТКП и в приговоре (перед вынесением которого Кры-ленко обратился к судьям с призывом: "Я прошу вас проявить максималь-ную жестокость по отношению к подсудимым"): "...кулацко-эсеровская партия Кондратьева - Чаянова взяла на себя организацию кулацких восстаний, снабжение повстанцев оружием и продовольствием, органи-зационную контрреволюционную работу среди специалистов сельского хо-зяйства и вредительство в отраслях этого хозяйства".
По этому процессу члены ТКП в качестве обвиняемых не проходили.
Видимо, готовился специальный большой процесс. По сообщению газеты "Московские новости" от 16 августа 1987 года по делу ТКП было аресто-вано более тысячи человек, но процесс не состоялся, однако приговоры были вынесены. Чаянов был приговорен к пяти годам тюремного заклю-чения и отправлен в Суздальскую тюрьму.
По воспоминаниям профессора Н. П. Макарова, в Суздальской тюрьме Чаянов мог заниматься и литературной работой: составил кулинарную книгу (наверняка она была с историческим уклоном: вспомним тему его доклада в "Старой Москве" - "О поварах Английского клуба"), написал исторический роман "Юрий Суздальский". Судьба этих рукописей неиз-вестна.
После четырех лет заключения в тюрьме Чаянов был отправлен в ссылку в Алма-Ату. Там он работал в сельскохозяйственном институте.
О его жизни и настроении некоторое представление . может дать письмо С. А. Клепикову от 13 февраля 1936 года. Чаянов пытается шутить, что, мол, "Алма-Ата - это безводная Сахара для коллекционеров", что его "общество составляет кошка и "алма-атинская овчарка по кличке Динго", которую "соседнее население" зовет попросту Зинкой, но за шут-ками видны и усталость, и тревога. Клепиков прислал ему книги, и Чаянов пишет: "Тебя же прошу не забывать меня книгами, причем прошу поиметь в виду, что я впал в детство (видимо, от старости), из всех газет читаю "Комсомольскую правду" и очень почитаю все издания "Молодой гвар-дии", а из книг буду тебе безгранично благодарен за Дюма, Жюль Верна, Вальтер Скотта и им подобных. А впрочем, и за все остальное". Заканчивается письмо щемящим признанием: "Прости за легкомысленное послание, но я прямо опух от 12-14 часовой работы каждого дня... и, набрасывая эти строки, отвожу душу".
Осенью 1937 года Чаянов был снова арестован, 3 октября приговорен к расстрелу, в тот же день приговор приведен в исполнение.
Долгие десятилетия в советской экономической литературе имя Чая-нова упоминалось лишь с определениями "контрреволюционер", "идеолог кулачества".
По делу 1937 года Чаянов был реабилитирован как незаконно репрес-сированный в 1956 году, по делу ТКП - "за отсутствием события или состава преступления", то есть было признано, что ТКП является целиком выдумкой следователей,- постановлением Верховного Суда СССР от 16 июля 1987 года.
Президент ВАСХНИЛ академик А. А. Никонов в интервью, данном журналу "Коммунист" (1988, № 1), реабилитацию имени Чаянова и возвращение народу трудов ученых его школы оценил как очень важный факт нашей современности. "Наша аграрная наука,- сказал А. А. Никонов,- за шестьсемь десятилетий прошла сложный и противоречивый путь. Были такие подъемы, когда к нам в страну перемещались центры мировой науки. Это прежде .всего связано с подвижнической деятельностью великого ученого нашего века Николая Ивановича Вавилова и его многочисленных соратников. Это связано с деятельностью блистательного таланта - Александра Васильевича Чаянова и группировавшейся вокруг него когорты выдающихся ученых; среди них Николай Дмитриевич Кондратьев, крупнейший знаток сельскохозяйственного рынка, автор известной теории экономических циклов, называемых в мировой литературе "циклами Кондратьева", Николай Павлович Макаров, Александр Александрович Рыбников, Александр Николаевич Челинцев и многие другие, чьи имена и сегодня с почтением произносят на всех континентах". Запрещение трудов Чаянова, сказал Никонов, "слишком дорого нам обошлось. Практически два поколения были полностью лишены ценнейшего научного наследия". Он говорил и о значении трудов Чаянова для сегодняшнего дня: "Идеи, обоснованные А. В. Чаяновым, переживают как бы свое второе рождение в наши дни".
Второе рождение предстоит и произведениям Чаянова-писателя.

Вл. Муравьев